Алексей Чайка - сочинения - Эпизод первый


Черкните пару строк

500

Статистика

Яндекс.Метрика



Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

E-mail:
Пароль:

Эпизод первый

-1-
Парнишка Ваня не сделал ничего плохого своим однокашникам, просто глазел по сторонам, позёвывая в ладошку, но они вдруг подхватили его под руки и потащили за университет: там больше грязи. Шутники! Вадим Азаров вразвалочку шёл за ними, затягиваясь последние разы, потом пульнул окурок в колючие кустарники, отвёл назад ногу и мастерски дал Ване пинка. Однокашники гоготали, видя, как простой пакет вылетает у него из рук и падает на край тротуара, а Ваня, пробежав несколько метров, теряет равновесие и падает. Ладони и колени утопают в грязи.
Я стоял вместе со всеми и смотрел. Спрашивается: а что я мог сделать?
Вадим не упустил случая наступить на пакет и носком ботинка швырнуть его в лужу.
Ничего, Ваня привык. А я привык быть простым зрителем.
Ваня поднялся, медленными движениями показывая равнодушие к происходящему, словно не его бросали в грязь, а кого-нибудь другого, и, как мог, вытер руки, собрал комья грязи с коленей, подобрал пакет и, сгорбившись, показался из-за университетского корпуса.
Толпа кривилась в ухмылках, кое-кто покачивал головой в поисках сочувствия в самом себе. Все тоже привыкли, что Ване достается, и никто не считал нужным вступиться, ведь невыносимо скучно жить, если возле тебя нет того, над кем можно "прикалываться". А я… я трус, самый просто гнусный трус, у которого при виде кулака кружится голова и сердце рвётся из груди. Я ни разу не дрался, потому что меня просто не замечают. Я - пустое место. Не знаю точно, какое место я занимал в классификации биологических видов у окружающих, но догадываюсь, что червяком, по досадной оплошности природы родившимся человеком. Даже с прядью фиолетовых волос надо лбом и золотой серёжкой в носу, высокая, худая Ирка, которая всем пацанам даёт за легкую улыбку, при виде меня делает такую безразличную физиономию, что мне самому становится тошно.
"Ничего, Ваня, держись, все нормально. Они просто бояться Вадима", - говорил я себе, проходя сквозь студенческую толпу следом за Ваней, на глазах которого, наверняка, блестели слёзы.
И лгал. Вадима, здоровяка и красавца, они не боялись. Те, кто меньше, его боготворили, те, кто старше, говорили о нем с уважением, а такие, как я да Ваня... Да, только такие, как мы, боялись и ненавидели. Люди, подобные Ване, были материалом, из которого лепилась слава Вадима, как озорника и просто веселого парня. Студенты не задумывались, на каких жертвах и мучениях громоздилась эта призрачная слава.
«Терпи, Ваня, надо терпеть. Ты ничего не можешь поделать», - твердил я себе, выходя из университета.
Я ощущал мерзость в душе оттого, что в который раз не заступился за Ваню. Сегодня, в непогожий осенний день, презрение к себе достигло апогея, так что я задумался о суициде. Впрочем, эта мысль преследовала меня  с начала сентября. Казалось, ещё чуть-чуть и я решусь.
 Мне хотелось найти среди прохожих Ваню и как-нибудь утешить его, но мне вдруг стало страшно. Я представил себе, как буду смотреть ему в глаза и говорить «ладно, брось, забудь, Вадим придурок» и прочее, достойное намоченного слюной окурка под занесённым ботинком. Да к тому же, Ваню уже было не найти в толпе, униженный, он обретал свойства тени.
Я постоял на месте, развернулся, посылал к чёрту занятия, буквы "нн" в журнале, и направился в сторону квартиры, которую я снимал. Вспыхнула картина, затмив сырую улицу: я бросаюсь с высотного здания, мой труп увозит скорая, начинается следствие, допрашивают свидетелей, однокашников. "Вообще-то Вадим над ним подшучивал", - говорит один. "Часто шутил над беднягой", - добавляет другой. Ирка заходится слезами и даже целомудренно сводит всегда широко раздвинутые ноги. Милиционер хмурит брови и немножко волнуется при виде такой доступной девушки. На Вадима заводят дело. Вадима ведут на суд. Вскрывают моё завещание, от которого рыдают женщины и украдкой вытирают слёзы мужчины. "Суд признал Азарова Вадима Петровича виновным и решил назначить ему наказание в виде сотни ударов плетью, отрезания члена на площади и дальнейшего четвертования". Вадим испускает вопль отчаяния, и его уводят. Занавес!
Тухх!
Плечом в плечо я столкнулся с незнакомцем в каких-то странных чёрных одеждах.
- Осторожнее! - зашипел он.
- Простите, - пробормотал я, спеша стереть улыбку от фантазии.
Мой растерянный и его раздражённый взгляды пересеклись, и сердце моё на пару секунд повисло, в горле сплёлся комок. В одно мгновение я вспомнил свою ничтожность и неспособность защитить обиженного. Ужасное отчаяние накрыло меня, даже глаза стали влажными.
"Повеситься или спрыгнуть с дома", - твердо решил я, еще раз оглянулся (человек в плаще затерялся среди пешеходов) и посмотрел на небо. Оно с каждой минутой становилось все серее, а зонта со мной не было: последний, третий по счету зонт мне сломали прошлой весной, и теперь в любую погоду я хожу без него.
И тем не менее, несмотря на грозящий октябрьский дождь, я свернул на узкую улицу и направился на кладбище, где покоятся мои родители, хотя до него оставалось семь или восемь кварталов.
Дождь набирал силу. Вообще, я заметил, что он всегда любит меня поливать. Как только я иду на занятия или с них, начинает плакать небо. Вероятно, оно скорбит о моей несчастной доле. Хотя, более вероятно, что его тошнит от моего вида. А впрочем, я уверен, что небу нет ни до кого дела: оно одинаково безжалостно к несчастным и равнодушно к счастливым.
Полчаса спустя бродил я между мраморных, оцинкованных, крашеных железных гробниц с крестиками, а кое-где и звездами наверху. Более старые гробницы сопровождались деревянными крестами. Хорошо зная путь к родительским могилам, я шел наискось, иногда сворачивал в стороны, чтобы вглядеться в даты рождения и смерти. Мне нравилось считать года жизни, искать тех, кто родился еще в девятнадцатом веке, потому что таких могил осталось очень мало.
Ледяной дождик по-прежнему чертил каплями косые линии, но шапку, спрятанную в портфеле, я и не думал надевать.
Наконец, я подошел к мраморным плитам с именами родителей. Я был здесь много раз, во всяком случае, куда чаще, чем бывают иные дети на могилах своих отцов. Наверное, мне жилось чуть-чуть хуже других. Если вообще жилось.
Родители погибли в автомобильной катастрофе, и, я надеюсь, последние минуты их не были мучительными. Удар, хруст панели, стекла, кузова, вспышка, острая секундная боль, - и они за чертой. Я учился тогда в старших классах, и тетка быстро оформила опекунство, забрав все имущество. Женщина она замечательная, только водка сильно портит её и заставляет поносить всех и каждого грязными словами. Я умудряюсь приходить, когда она трезвая, и получаю деньги на квартиру и личные расходы, а она умудряется не пропивать всё до последней копейки.
Мокрый мрамор казался вскрытым лаком. Дождь шуршал в голых ветках деревьев и кустарников, звенел по цинковым полым гробницам. Я смотрел на чёрно-белые фотографии родителей. Эти черты навсегда врезались в моё сердце.
"А покончить с собой действительно нужно, - решил я без дрожи и сомнений, - может быть, я окажусь рядом с ними".
К звуку дождя прибавился звук падающих на зонт капель. Я оторвал взгляд от надгробья и понял, что вода не течёт по волосам, не скатывается за шиворот. Я повернул голову, и ледяная волна ужаса окатила меня: совсем рядом держал надо мной чёрный громадный зонт незнакомец в чёрном плаще.
В первое мгновение я решил, что незнакомец тот самый, с которым я столкнулся у двора университета. Но, когда ослепление от страха прошло, я убедился, что подле меня стоит совсем другой человек с широким, более ли менее приветливым лицом.
- Привет, Кирилл, - произнёс ровным голосом человек, словно произносил эту фразу в тысячный раз, и она ему порядком надоела. - Зачем же ты так вздрагиваешь? Я не злодей. Я здесь, чтобы проложить путь, огибающий смерть, которую ты так правильно для себя избрал. Готов меня выслушать?
-2-
И хотя я уже перевёл дыхание, сердце моё колотилось в груди как бешеное. Кровь стучала в висках. Руки дрожали. Но я чувствовал, что успокаиваюсь, что напряжение снижается как степенная функция относительно оси абсцисс.
- И не смотри на меня так, побереги глаза, - незнакомец ожидал какой-то реакции с моей стороны, но, так как она не последовала, продолжил. - Прости, ты, наверное, хочешь ещё побыть у могилы родителей? Я постою здесь, не буду тебе мешать.
Мысли о родителях улетучились. Ни о каком ностальгическом настроении не могло быть и речи. Поэтому я покачал головой.
Незнакомца мой жест обрадовал.
- Ты готов беседовать со мной? Что ж, хорошо, хорошо. Позволь представиться: Аркадий Апполоныч. Без фамилии. Там, откуда я, фамилии совершенно не имеют значения. Пыль да и только. Имя - вот что важнее всего. - Он приблизился ко мне так, что пришлось едва заметно отстраниться. - По-правде говоря, мне безумно нравится твоё имя: Кирилл Первый. А? Грозно. Сильно. А?
"Что за чушь?" - пронеслось в голове.
Аркадий Апполоныч потушил улыбку и выпрямился, даже зонтик перенёс полностью на себя, так что мне на голову начали падать крупные холодные капли.
- Чушь, говоришь? Ни фига не разобрался и ничего не понял, а махом - "чушь"! - Обидевшись, заговорил незнакомец, смотря в занавесь дождевых струй. - Ну народец! Ладненько, мы проходили. И не такое слышали. Мне не впервой.
"Точно псих!" - решил я.
- Сам псих! - бросил мне в лицо Аркадий Апполоныч.
Я подпрыгнул, и глупый вопрос сорвался с языка:
- Кто вы?
Мужчина крякнул.
- А вот это уже на что-то похоже. А то, честное слово... Ты решил, что я читаю мысли. Это неправильно. Я мысли слушаю, потому что люди их выкрикивают, как припадочные. На твой скромный вопрос я уже ответил. Меня зовут Аркадий Апполоныч. Пойдем со мной, и я тебе покажу кое-что интересное.
- Я... - моя рука указала на родительское надгробье.
- Что? Ты ведь минуту назад качанием головы дал понять, что больше не намерен здесь торчать. Или передумал? Только учти, я долго ждать не буду. Здесь сыро и сквознячит, а у меня только прошёл гайморит. Ну? Ты умеешь говорить? Только немого мне под старость лет не хватало!
- Умею.
- Ну, слава Богу. Пошли к тебе. Чашка кофе и мягкий диван - самое оно в такую мерзопакостную погоду.
Таких странных слов мне ещё не приходилось слышать. Уж на что бывают глупые девчонки, но такого...
- Ага, - вздохнул тем временем Аркадий Апполоныч. - Не глухонемой, так тугодум.
- Я никуда с вами... того... не пойду.
- Здрасьте - приехали! Если я собираюсь в твою квартиру, то куда махнёшь ты? Октябрь - не май, на лавке не прикорнёшь.
- Какое отношение вы имеете к моей квартире? Вы родственник?
- Ага. Троюродный дядя сестры попугайчика, которого ты в седьмом классе скормил кошке с оригинальным прозвищем Мурка.
Я опешил:
- Откуда...
Аркадий Апполоныч сделал скорбящую физиономию.
- Откуда, откуда. Завтра после двух принесу докладную на двадцати листах с живой подписью мэра. Там будет подробнейшим образом изложено, откуда я всё про тебя знаю. А сейчас - срочно греться! Я на руках пальцев не чувствую. Ты идёшь? Нет? Ну как хочешь. Если доберёшься живым, я тебя буду ждать в твоей квартире. До скорого!
И мужчина развернулся на каблуках и двинулся прочь, старательно обходя надгробья и качаясь на скользкой умершей траве.
- У вас нет ключей! - выпалил я.
Не оборачиваясь, Аркадий Апполоныч вытащил два ключа и брелок из наружного кармана плаща, позвенел ими и спрятал вновь.
"Карманник!" - ударило мне в голову.
С губ слетел победный крик, и я бросился следом за незнакомцем. Надо было во что бы то ни стало вернуть свои ключи. Я пробежал мимо пары надгробий, но на повороте поскользнулся и шмякнулся в неглубокую яму, вдобавок впечатавшись макушкой в чугунную оградку. В глазах зажглись и тут же потухли цветные звёзды, я попытался вскочить, но правая нога оказалась сильно ушибленной.
Тихо постанывая и ругаясь сквозь зубы, я окинул взглядом кладбище и убедился, что незнакомца след простыл.
"Абсолютно верно. Верно, чёрт возьми! Но как это может быть? - ещё не веря самому себе, подумал я. Перед глазами плыл зажатый массивными словарями томик Булгакова в хозяйской библиотеке. - Нет, это полное сумасшествие! Он карманник и не более того".
Тогда я сунул руку в джинсы, и моему изумлению не было предела. Два ключа и брелок - по-прежнему мои верные спутники.
"Обманул! С такого расстояния да с моим зрением!.."
Но сомнения не уплывали, они были тут, мелкие и назойливые как мошкара. Брелок, уж слишком он был похож. Плоский вращающийся металлический диск с буквой "К". Ошибиться трудно. Одним словом, чертовщина!
Я поднялся и заковылял прочь. Даже не попрощался с родителями. Обидно, но возвращаться не представлялось возможным.
Сильно продрогший, я выбрался из кладбища (благо, шныряли туда-сюда лишь редкие прохожие), спустился в подземный переход и, ощутив мокрым телом всю жестокость осеннего сквозняка, побрёл по тротуару. Скорее, скорее домой!
Легкий писк тормозов, и слева сбросило скорость такси.
- Подвести? - крикнул через салон водитель.
Вот оно - чисто человеческое сочувствие! Видит, что я мокрый и замёрзший и спрашивает, можно ли подвести. Но я стал так, чтобы меня было видно, и похлопал по карманам, в одном из которых звенели ключи и медная пятёрка, в другом неслышно покоился затасканный надорванный червонец. Водитель кивнул в знак того, что увидел мою неплатежеспособность, но в ту же секунду задняя дверца распахнулась, и Аркадий Апполоныч раздражённо сказал:
- Садись и поехали. А то замёрзнешь, заболеешь и умрёшь. Смерть твоя испортит мне статистику. Слыхал?
Я шарахнулся от машины, словно в ней на заднем сидении находился полуразложившийся труп. Я забыл про недоукраденные ключи и юркнул в подъезд. Там я, отдышавшись, решил передвигаться дворами, что, конечно, выглядело весьма проблематичным, поскольку дождь продолжал моросить, а к нему в подмогу пришёл ледяной ветерок.
"Судьба моя, судьбинушка! За что ты так меня ненавидишь? За что поносишь каждую минуту моего бытия?"
В одном из зданий, мимо которых я проходил, открылось окно лоджии, а потом на меня обрушился голос:
- Ну, упрямый же ты ослик! Изволь сказать, таких осликов я и не встречал!
Я чуть за голову не схватился: это был голос Аркадия Апполоныча. Его широкая физиономия выглядывала из третьего этажа.
Пришлось бежать, привлекать к себе внимание. Портфельчик то и дело выскальзывал из рук. Пару раз я поднимал его из луж.
"Нет, эдак я точно скончаюсь по дороге", - подумалось мне особенно настойчиво, когда я вспомнил, что осталось всего ничего - добрая половина города.
Но скончаться в этот вечер мне не довелось, хоть, признаюсь, следующие полчаса я был на грани жизни и смерти.
Граждане! Умоляю вас, ради всего святого, следите за тем, какие маршрутки шныряют по городу. Одна из таких маршруток едва не погубила меня.
-3-
Жёлтая, царапанная, грязная, со следами ударов, с заклеенными скотчем стёклами, она сдавала назад под каштаны. Пока я миновал двор с пустующими лавками, с мокрыми качелями и песочницами, турниками и разноцветными лесенками, прошла минута. Неказистый мужик с несколько одутловатым лицом, вероятно, от алкоголя, открыл задние дверцы маршрутки и сплюнул в сторону. Я увидел пустой салон без кресел. Маршрутка предназначалась, наверное, для перевозки грузов. На мою беду, я не заметил спрятавшегося за крыжовником господина совсем иного склада. Он-то всё и сделал.
Когда я подходил к маршрутке, чтобы прошмыгнуть мимо неё и выйти из двора на тротуар подле дороги, высокий, в чёрном плаще до земли, незнакомец шагнул из крыжовника и вцепился мне в руку с нечеловеческой силой. Я не успел и крикнуть от неожиданности. Меня швырнули на железный пол маршрутки. Я посунулся до стенки, отделяющей кресла от салона, слыша, как хлопают, закрываясь, дверцы. Потом взвыл двигатель, возбуждённый педалью газа, меня ссунуло назад, ударило о левый борт, и маршрутка влилась в поток автомобилей.
Она неслась с огромной скоростью, словно плевала она на все пробки, что душат город почти весь день. Я больше ощущал эту скорость, чем видел, поскольку не мог подняться: меня бросало из стороны в сторону, а уцепиться было не за что; мой портфельчик летал из одного угла в другой. В треснутые стёкла я наблюдал с пола салона текущие назад верхние этажи зданий, ускользающие деревья, головы фонарей и ленты проводов, подпрыгивающие на столбах и опускающиеся между ними.
"Боже, Боже, куда я теперь встрял?" - пылала голова одной лишь мыслью, которая выпрыгивала и сменялась болью и фейерверками при ударах о стенки с прохудившейся обивкой, местами вырванной, протёртой, облитой неизвестного цвета краской.
Маршрутка гнала и гнала, неизвестными науке и простой физике вещей способами втискивалась между рядами, меняла полосы не реже, чем меняет головка жёсткого диска дорожки при дефрагментации. Один раз полупрозрачные очертания автомобилей пересекли салон маршрутки; они задели меня, потому что оказались слегка упругими, как поток воздуха из фена; а спустя секунду я увидел мелькнувший красный свет светофора. Тогда я понял, что столкнулся с бандой инопланетян или ведьмаков, знающихся с нечистой силой. А как ещё объяснить всё происходящее со мной, если всякая логика распадается на куски, тает подобно градине на разогретом асфальте?!
Меня начинало тошнить, когда маршрутка нырнула в незнакомую улицу, которая родилась из тут же разъехавшихся в стороны зданий. Я услышал писк тормозов и впечатался макушкой в стену, отделяющую водителя и кузов. Пока сознание возвращалось в мозг, человек в плаще вытащил меня за ногу, потом перехватил и понёс в полуподвальное помещение по спускающимся вниз ступеням.
"Комнаты мастера", - вплыла глупость в ушибленную голову.
Дверь открылась сама собой, и человек в плаще бросил меня на величественный деревянный стол, возвышающийся в середине комнаты. Свет мощной лампочки в патроне ослепил меня.
"Будут разделывать", - решил я. Мысль эта, как вы понимаете, не прибавила оптимизма, поэтому я дико, душераздирающе заорал, на что человек ответил ударом в челюсть, правда, не сильным. Потом я почувствовал, что мои руки привязали кожаными ремнями к ушкам, вделанным в стол, ноги раздвинули и закрепили металлическими тяжёлыми скобами.
Отчаяние подкрадывалось ко мне с жестами дикой кошки, бесшумно и неотвратимо. О смерти я не думал, я боялся одного - что меня будут пытать, будут мучить и терзать моё тело, ведь я, говорю откровенно, как все трусы, лишён устойчивости к боли. Я боялся любой боли и сходил с ума от её ожидания.
В глухой тиши полуподвального помещения кожей скрипнуло кресло, и не торопясь ко мне подошёл широкоплечий скуластый мужчина, опять-таки облачённый во все черное. Не пришлось мне размышлять на тему странности моды появлявшихся в тот день типов, поскольку мужчина сразу заговорил, и в голосе его было достаточно магнетизма, чтобы приковать мое внимание.
- Какие же духовно слабые люди пошли... В двадцать лет они не знают, зачем живут. А всё почему? Да потому что государственная система, провозгласив культ индивидуума, не дала достаточно условий для его развития. Проповедуют крылья и небеса, а надевают колодки глупых законов, написанных ворами и алкоголиками.  Сударь, я тут недавно, но уже понял, что Россия - страна виртуальной свободы, кругового обмана, и вы - одна из бесчисленных его жертв. Но успокойтесь и ни о чём уже не думайте: я подарю вам скорую и безболезненную смерть, о которой вы мечтали, выходя из университета.
С другой стороны ко мне подошёл господин, полчаса назад бросивший меня в маршрутку. Он закатал мне рукав и, несмотря на моё молчаливое сопротивление, ловко попал иглой в вену. Шприц быстро опустел, и по телу моему потек холодок, вытеснивший из головы клочки оборванных мыслей. Лампочка под потолком потускнела, её свет уже не бил по глазам; оковы на ногах и руках потеряли цепкость и режущую твердость; и я понял, что не все так плохо. Этот незнакомец говорил о моей скорой смерти? Ну, и славно. Так даже лучше: не будет груза самоубийства.
Мне на голову надели какой-то колпак, и в скулы упёрлись резиновые ручки. Подбородок закрепили ремнем, а потом водрузили что-то вроде сверлильного станка. Я краем глаз видел серебряное сверло, зависшее надо лбом.
"Что ж, значит, так надо, так правильно". 
Загудел двигатель, передав вибрацию на меня и стол, завертелось сверло и начало медленно опускаться. Когда металл коснулся головы и брызнула алая кровь, я сдавленно охнул. Вибрация проникла внутрь. Казалось, не дробление кости, а устойчивое, беспощадное дрожание отяготило нервные волокна, наполнило их тупой и густой как соус болью. По ощущениям, голова разрослась до невероятных размеров, заполнив чуть не полкомнаты.
Я закрыл глаза, чтобы не видеть, как летит во все стороны красная, горячая субстанция. Носом я ощутил запах горелых перьев, такой запах бывает, когда сверлят зубы. Я мечтал, чтобы сверление головы поскорее кончилось, но губы мои были плотно сжаты. Я даже не пытался закричать. Все реакции оказались подавлены введенным лекарством.
И вот сверло подняли, станок убрали, наложили тампоны, которые мгновенно разбухали от хлынувшей из дырки крови. На место станка водрузили устройство с трубкой и стеклянной емкостью, по дну которой передвигался белый полупрозрачный червь длиной около десяти сантиметров. Он вел себя неспокойно, его беспокоил свет. Червь крутился и извивался, мечтал оказаться в теплой моей голове.
Трубку уже прислонили ко лбу, уже дернули затвор. Червь, почуяв влажную среду, пополз к отверстию и запустил в трубку свою слепую головку. Слизкое тело, покрытое едва видимыми колечками, забилось, пытаясь протиснуться в тоненькую трубку. Ещё пару секунд, и червь проник бы в мою голову и копошился бы там, высасывая из меня сознание и жизнь.
Но дрогнула твердь, и зазвенела немногочисленная посуда в советском серванте, скрипнуло и пронзилось витиеватой трещиной оконное стекло, посыпалась штукатурка с потолка. Червь юркнул в трубку, но конец ее сдвинулся с просверленной дыры, и паразит шлёпнулся мне на голову. Он задержался на липкой  крови, почуял кротчайший путь в свой рай обволакивающего, студенистого мозга и отчаянно пополз наверх. Я ощущал на виске его сокращающиеся движения.
Второй удар подкинул стол, швырнул прибор на пол, а вместе с ним извивающегося червя. Люди, чего-то добивающиеся от меня своими страшными экспериментами, издали восклицания, которые потонули в оглушающем хрусте, скрипе и невообразимом хаосе звуков.
Став на несколько минут глухим, я увидел, что потолок надо мной разверзается от одной стены до другой, тухнет лампочка, а ей на замену сверху падает серый свет. Осколки и пыль потянуло ввысь, иначе они бы похоронили меня под собой. Шесть этажей панельного дома оказались рассечены точно топорами легендарных циклопов. Через пару секунд обрушилась тишина, а вместе с ней и капли дождя. Тогда тёмная фигура бросилась в расселину, развевая плащом, пролетела между шестью разрезанными квартирами, и приземлилась обеими ногами на стол. Дубовая доска прогнулась и едва лопнула подо мной.
Это был Аркадий Апполоныч, и в его руках сверкнули мечи.
- Идите сюда, сволочи.
Но ему никто не ответил. Похитившие меня господа думали совсем не долго: секунда, и они юркнули в покосившиеся двери.

Обмен ссылками

Календарь

«  Ноябрь 2011  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930

Архив записей


Партнёры

  • Илья Одинец - фантастика и фэнтези
  • школа № 2 ст. Брюховецкой
  • Поиск